ГЛАВНАЯ
АВТОРСКИЕ ЭКСКУРСИИ: АНОНСЫ
НАШИ КНИГИ

©
И.А.Смирнова, 1997
ЦАРСКИЙ ПУТЬ АРХИМАНДРИТА АФАНАСИЯ НЕЧАЕВАА
Из жизни русской церковной диаспоры в Европе в 1920–1930-х гг.

 


Данная публикация является интернет-редакцией очерка, который был впервые опубликован в книге: Яровой О.А., Смирнова И.А. Валаамский монастырь и православная церковь в Финляндии. 1880–1930-е гг. (Из истории финнизации православной конфессии). Петрозаводск, 1997. Он написан на основе материалов фонда Валаамского монастыря, хранящегося в Национальном архиве Республики Карелия. Прежде всего это письма самого отца Афанасия в Валаамский монастырь, а также другие архивные документы. Справочный аппарат полностью приведен в вышеуказанном издании. "Финляндский" период жизни отца Афанасия описан по его автобиографическому очерку "Старый Валаам", опубликованному в журнале "Русский паломник". Используются также воспоминания митрополита Евлогия Георгиевского "Путь моей жизни". Цитаты из писем о.Афанасия на Валаам выделены в тексте шрифтом.

 

В 1990–1991 гг. журнал Валаамского общества в Америке «Русский Паломник» опубликовал воспоминания архимандрита Афанасия Нечаева «Старый Валаам». Они были написаны в 1940-х гг. во Франции и спустя много лет, уже после смерти автора, переданы в Америку парижскими друзьями архимандрита. Рукопись завершена не была: воспоминания архимандрита охватывают лишь короткий – финляндский – период, оставляя в тени 18 лет его священнического служения во Франции.
Незаурядная личность архимандрита Афанасия, его яркая судьба и жизненный путь, связанный, с одной стороны, с Валаамским монастырем и русской церковной диаспорой – с другой, послужили поводом к написанию публикуемого здесь очерка.
В очерке использованы хранящиеся в Национальном архиве Республики Карелия парижские письма о. Афанасия в Валаамский монастырь (охватывают период с 1926 по 1929 гг.). Они находятся в разрозненном виде среди прочих документов в фонде Валаамского монастыря, не все из них датированы и подписаны. По содержанию и идентичности почерка было выявлено 15 писем, авторство которых без сомнения принадлежит о. Афанасию Нечаеву. В совокупности с другими архивными документами (в первую очередь, материалами личной переписки между русскими эмигрантами и валаамскими монахами) и публикациями эти письма освещают особую грань историко-культурного наследия Валаамского монастыря – его отношения с церковной русской диаспорой 1920–1930-х гг.
Кстати сказать, положение монастыря определяли как «эмигрантское» (Раев М. Россия за рубежом: история культуры русской эмиграции. 1919–1939. М., 1994): большая часть валаамских монахов не имела подданства страны, в которой проживала. Еще и сегодня зарубежный публицист противопоставляет «истинно православное движение» валаамских старостильников, которые «заняли твердую позицию по отношению к декларации митрополита Сергия и «советской церкви», «новостильнику и убежденному сергианину архимандриту А. Нечаеву» (Валаамское стояние // Православная Русь. 1996. № 19. С. 3–6).



«Вот жизнь и облик человека нашего времени, сейчас никому почти не известного, забытого многими и непонятого еще большим количеством людей. Этот человек, русский священник и русский монах, который сумел быть до конца свободным, который сумел забыть себя так, чтобы во всех обстоятельствах жизни не потерять радость, который сумел так полюбить Христа и людей, что всю свою жизнь он посвятил одновременно, безразлично, без разбора и Богу и людям, и который сумел в голоде, в преследовании революционного времени, в обездоленности ранних и средних лет нашей эмиграции, в сутолоке и заботе о бесчисленных людях, заполнявших тогда храмы с горем, с тревогой – сумел войти в такую глубину молитвенного молчания, что он из этой глубины молчанья перешел в вечную жизнь…»

Митрополит Сурожский Антоний (Блюм)

 


Валаамский монастырь.
В устье Монастырской бухты.
Фото И.Георгиевского
Летом 1926 г. послушник Валаамского монастыря Анатолий Нечаев обратился к настоятелю с прошением, в котором писал, что хочет поступить на учебу в Парижский Богословский институт. Он просил игумена Павлина посвятить его в рясофор и благословить на поездку во Францию .
К тому времени А. Нечаев состоял в братстве монастыря уже полгода. Он приехал на Валаам не сразу после того, как эмигрировал из России. Перед этим были три года, проведенные в Финляндии на службе в Армии Спасения, – они дали ему возможность продолжить миссионерскую работу, которой он занимался в Москве, но не избавили от чувства, что Финляндия остается ему чужой. А. Нечаев вспоминал об этом периоде своей жизни так: «В протестантском мире все основано на формальности и законническом духе. Русский дух – мягкий дух, а в Финляндии – как гранит... Священная вещь есть нация, и несчастен тот, кто духовно отрывается от нея, не прилепившись к другой».
Он начал ездить в монастырь, все больше привыкая к нему и к мысли о монашестве, но еще медлил с решением: «Я еще стоял на берегу, не решался броситься в море». Ему казалось невозможным отказаться от миссионерства - «Не жаль с миром расстаться, а жаль его бросить». С другой стороны, после Валаама каждое его возвращение в мир, к прежним занятиям давалось ему все трудней:
«Пытаюсь по-прежнему проповедовать. Но чувствую, что ничего не выходит... Шестилетняя миссионерская работа кончается крахом». Позднее Анатолий назовет то, что пережил накануне поступления в монастырь, своей Голгофой. Прежде всего, он думал о своей матери: «Это была единственная, но страшная жертва, принесенная мною Христу. Больше мне не от чего было отрекаться…»
...Двадцать лет назад А. Нечаев совершил поступок, круто изменивший всю его жизнь. Тогда он, подающий надежды семинарист, для которого церковь с детских лет была вторым домом (его отец служил сельским священником), неожиданно отказался от избранной профессии. Пройдя уже большую часть пути к уготованной карьере – вначале духовное училище, затем пять лет Пензенской духовной семинарии, – он вдруг бросает учебу при переходе из 5-го в 6-й класс, не доучившись года до окончания полного курса (в свидетельстве из Пензенской духовной семинарии указано, что Анатолий Иванович Нечаев родился 30 января 1886 г. в селе Любятино Пензенского уезда Пензенской губернии в семье священника).
Прошло много лет, прежде чем он вновь стал человеком верующим: произошло это после встречи с миссионером Армии Спасения, который увлек за собой и Нечаева. Это были трудные послереволюционные годы.
«Он жил в голоде и в бедности – и радость все равно торжествовала в нем; он вступал в дом, и с его вступлением делалась светло, загоралась надежда… Кроме радости он приносил с собой бесстрашие; в эти ранние годы гонения он без устали и без страха говорил о Христе…»– вспоминали о нем его московские знакомые. (Митрополит Антоний Блюм. Об архимандрите Афанасии Нечаеве // Русский Паломник. 1991). В 1923 г. Армия Спасения в Советской России прекратила свою деятельность, Нечаев уехал в Финляндию...
Теперь ему было сорок, и он стоял на пороге Валаамского монастыря.
Решение было принято зимой 1926 г.: «...Уже для меня ясно, что Сам Господь, закрывая для меня путь миссионерства, открывает дверь к монашеству».
Новый послушник жил одной с братией жизнью: ему нравилось участвовать в общей молитве, работать наравне с другими. Анатолий обошел весь остров, побывал в скитах и пустынях валаамских старцев («…Не люди, а лики проходят предо мною…»). В Смоленском скиту он познакомился со своим будущим духовником иеросхимонахом Ефремом .(Отец Ефрем, в миру Григорий Хробостов, родился в 1871 г. В 1883 г. поступил в Валаамский монастырь, в 1895 г. пострижен в монахи. Являлся духовником великого князя Николая Николаевича, главнокомандующего русской армией в 1914–15 гг. Проживал в Смоленском скиту, построенном на средства великих князей Романовых в 1914–17 гг. Одним из первых в общине получил финляндское подданство. С 1925 г. духовник монастыря. Умер в Финляндии в Нововалаамском монастыре). Эта встреча станет началом отношений, которые будут длиться многие годы. Однако вопреки своему желанию ему не удавалось быть похожим на соседей по монашескому общежитию. Он отличался от других – и когда просил в монастырской библиотеке Достоевского (на что получил отказ), и когда, к удивлению собственного начальства, с блеском выступил на съезде духовенства с предложениями по просветительской работе среди карелов. Его видели в монастыре и в роли переводчика – Анатолий владел шведским и мог ответить на вопросы иностранных туристов и газетчиков. В другой раз благодаря знакомствам в среде финляндских миссионеров он помог настоятелю организовать на Валааме прием нескольких тысяч участников съезда певческих обществ .
Шло время, и Анатолию все больше казалось, что его дело – «работать умом», а русские монастыри«не приспособлены для интеллигента». Что выбрать – жизнь деятельную или созерцательную? Ему как будто слышались тогда два голоса. Один убеждал остаться на Валааме и требовал«опроститься как все», другой говорил: «Здесь тебе нечего делать, нет работы в монастыре чисто интеллектуальной. Захиреешь ты здесь, к монахам простым не пристанешь…» Был, правда, еще один «голос» – начальства, он и оказался решающим.
К концу лета А. Нечаев получил благословение игумена и разрешение Церковного управления ФПЦ на отъезд во Францию. Еще спустя какое-то время на имя о. Ефрема пришло сообщение из Гельсингфорса:
«По просьбе Вашего духовного сына и общего друга нашего ныне отца Анатолия спешу сообщить Вам, что сегодня в два часа дня он уехал в Париж... Слава Богу, удалось ему все успеть, и он бодрым и спокойным духом двинулся к цели – помоги, Господи, ему и в дальнейшем пути его жизни…»
Во второй половине ХIХ – начале ХХ вв. в крупных европейских городах при дипломатических миссиях или в русских колониях были построены православные храмы. В 1920–1930-х гг. они объединили вокруг себя значительное число русских эмигрантов (или православных беженцев, как их называли). Клир этих церквей пополнялся отступавшими с белыми армиями или другими путями выехавшими из России священниками.
Эмигрантская волна, хлынувшая на запад, принесла церковному руководству огромные проблемы. Митрополит Евлогий, поставленный в начале 1920-х гг. патриархом Тихоном управлять русскими православными приходами за границей, впоследствии вспоминал, как нелегко давалось ему устройство церковно-приходской жизни эмигрантов. Разбитые судьбы, стремление к единению с соотечественниками, толкали людей к церкви. Но всем своим прошлым они не были подготовлены к церковной жизни: «Мне казалось, Московский Церковный Собор идеализировал наш церковный народ, верил, что он проникнут церковным духом, а реальность была иная...»
Эмиграция, по мнению митрополита, была и «новым, невиданным явлением», и «неорганизованной толпой», которая внесла в жизнь зарубежных приходов суету и беспорядок . Вот как, например, он вспоминал об обстановке в приходе кафедральной Александро-Невской церкви на улице Ru Daru в Париже: «Наплыв богомольцев был так велик, что храм не вмещал всех собравшихся, была давка; на церковном дворе… люди всех состояний, возрастов и профессий: бывшие сановники и придворные, военные в затасканных френчах, интеллигенция, дамы, казаки, цыганки, старухи, дети…(…) Храм на рю Дарю стал в полном смысле слова живым центром эмигрантской жизни. В церковь шли не только помолиться, но и встретиться в церковной ограде со знакомыми, обменяться новостями, поговорить о политике, завязать какие-нибудь деловые связи…»
Устраивая церковную жизнь в существовавших уже раньше в Западной Европе русских церквах, митрополит Евлогий уделял особое внимание основанию новых «беженских» храмов и приходов. Из-за нехватки помещений и их дороговизны под церкви зачастую приспосабливали бараки, подвалы и чердаки. Не хватало церковных книг и утвари. Недоставало также священников, и их порой готовили из тех, кто до эмиграции не имел прямого отношения к духовному сословию, но, конечно, из числа людей образованных и, надо сказать, бескорыстных, так как бедность эмигрантского духовенства была общеизвестна.
Из письма эмигранта в Валаамский монастырь (письмо от 12.09.1937 г: адресовано А. Гаврилову):
«Год тому назад у нас было освящение храма (в городе Лилль – Lille – север Франции) митрополитом Евлогием. Обращаясь к скромным беженцам, он сказал: «Дело не в большом великолепном храме. В старой России в древнее время большую роль в насаждении православия имели маленькие, подчас неуклюжие монастырские храмы. Вот сейчас Вы, нищие эмигранты, собрали свои трудовые франки и построили этот маленький храм…» Французы, конечно, были очень поражены, что нищие беженцы умеют жить и молиться, как и они. На содержание священника я плачу 5 франков в месяц. Жалованья ввиду отсутствия России, конечно, ему никто не платит. Митрополит Евлогий указал на то, что и теперь маленькие беженские храмы сыграют свою роль в возрождении новой национальной России…»
Другой корреспондент рассказывал о проблемах эмигрантских приходов в Гренобле (письмо И. Орнатского на Валаам от 5.12.1930 г.): « …В особенности трудно исполнение религиозных обязанностей. В нашем районе 5 церквей – это... сарайчики или такие же подвалы, где негде повернуться. Конечно, приходы не могут иметь отдельных священников. На все эти 5 церквей – 1 священник, в прошлом член I Государственной думы, присяжный поверенный, 2–3 года тому назад посвятивший себя служению по призванию... Здесь на 5 церквей нет книг и нот».
Положение усугублялось тем, что прежнее приходское духовенство оказалось не способным понять эмигрантов, тяготилось проблемами, которые те привнесли в размеренную приходскую жизнь, – это были, по словам митрополита, «два мира, две психологии»: «Духовенство было просвещенное, достойное, но никогда не имевшее большого прихода. Контакта с нахлынувшей эмигрантской массой у него и быть не могло».
Из письма на Валаам протоиерея С. Солодовникова: «Мне хочется устроиться в Паориже, но мест нет. М Евлогий назначил меня сверх штата и без содержания в свой Александра Невского Собор, хотел устроить в штат, но священники, не видавшие горя и нужды, ни большевизма, и приходской совет не совет не согласились взять, говорят, нет денег». (Протоиерей С.Солодовников в 1930 г. вместе с семьей бежал из СССР в Финляндию. Перебрался во Францию, по просьбе митрополита Евлдогия был священником в Гренобле, позднее организовал свой приход в Париже).
...Покидая Валаам, Анатолий Нечаев еще не знал, что ждет его в Париже, и вряд ли предполагал, что в самом скором времени ему предстоит войти в ближайшее окружение митрополита Евлогия.
Первым новым храмом, появившемся в русском Зарубежье, стала церковь Сергиевского подворья – участка земли, купленного на средства эмигрантов при содействии иностранных фондов. Усадьба была приобретена в день памяти преп. Сергия Радонежского, поэтому митрополит Евлогий решил посвятить храм и все подворье его имени. Здесь же располагался Православный Богословский институт, основанный в 1925 г. также по инициативе митрополита. Он считал, что институт должен заполнить пустоту, которая образовалась с закрытием в России учреждений такого рода, а именно: продолжить традиции русской богословской науки и готовить кадры богословски образованных людей и священников, нужных как эмиграции, так и, возможно, будущей России.
По мнению современных историков русского зарубежья, это образовательное и научное учреждение, в котором преподавали видные представители богословия, играло в то время роль интеллектуального и духовного лидера в русской церкви за границей . Возглавлял институт митрополит Евлогий, инспектором был назначен епископ Вениамин (Федченков).
«Внешний вид помещений: аудиторий, дортуаров, трапезной… был скромный, примитивный, граничащий с бедностью, но среди этого убожества веял подлинный церковный дух. Храм Подворья, к тому времени уже благоустроенный, благолепный, стал центром институтской жизни. Ежедневное посещение церковных служб было для студентов обязательно, Богослужение… отличалось строгостью церковного стиля, напоминая монастырские службы. Воспитанники были одеты в подрясники и походили на послушников» (из воспоминаний митрополита Евлогия)
Состав студентов отличался от тех, что обучались когда-то в русских духовных академиях. Вместо выпускников семинарий аудитории Свято-Сергиевского института заполнили бывшие офицеры, шоферы, люди разных профессий и биографий. Главное, считал митрополит, это то, что они сделали свой выбор сознательно, и в большинстве своем были людьми убежденными: «Полумонашеским строем они не тяготились, напротив, чувствовали себя в нем, как в своей стихии… »
За 11 лет существования институт его окончили 133 человека, из них четверо – из Финляндии.
На курсе, куда поступил А. Нечаев, обучалось 20 студентов, главным образом, эмигранты из России.

В декабре 1926 г. митрополит Евлогий постриг о.Анатолия в «мантию» с монашеским именем о.Афанасий. Вместе с ним постриг принял являвшийся некоторое время студентом института о.Иоанн (Шаховской), будущий архиепископ Сан-Францисский.
В начале 1927 г. о.Афанасий - так подписаны теперь его письма - писал о.Ефрему: «…Я втянулся и полюбил богословскую науку… Мир сердца и покой ума как будто увеличились. Сейчас нет никакой борьбы в душе, ясно и спокойно»
Ему же, хозяину Смоленского скита, адресованы и все остальные письма из Сергиевского подворья. В них он рассказывал о себе («Хочется быть перед Вами открытым совсем»), просил у духовника наставлений, сообщал о самом важном в своей жизни.
Валаам он вспоминал часто, один из студентов нарисовал ему вид монастыря и отдельно церковь Смоленского скита: «…Я радуюсь, глядя на них в своей келлии…»
Со временем в письмах о.Афанасия появляется и становится все более настойчивой особая тема – та, что связана с жителями Русского Парижа: «Теперь при разъединении бытовом эмиграцией и разногласиях в политических мнениях, единственным средством их объединения является церковь и богослужения. А священник нужен им более чем когда-либо, и не только для исполнения треб и богослужений, но и как центр объединения».
Таким священником стал он сам: служил в русском туберкулезном санатории, обучал детей Закону Божию в предместье Парижа, причащал в Амьене больного из «умалишенного дома», по поручению владыки наведывался в обитель «Нечаянная радость», – там болела настоятельница и ему, о. Афанасию, время от времени приходилось брать дела на себя. (Обитель была основана 1926 г., в Гарган-Ливри, одном из предместий Парижа, по почину м. Евгении (Митрофановой), включала в себя школу-общежитие для детей и при ней церковь)

Важнейшим направлением деятельности митрополита Евлогия было создание новых приходов в местах особо крупного расселения эмигрантов. Чтобы оценить возможности этого в том или ином месте, он отправлял в разные города Франции и за ее пределы своих помощников – студентов института.
По результатам поездки в Бордо о. Афанасий представил владыке обстоятельный доклад с обнадеживающим заключением – намечались два прихода со значительным количеством русских беженцев – в Бордо и Тулузе. А вот командировка о.Афанасия в Реймс дала отрицательный результат – русских мало, приход организовать нельзя… Вместо прихода под Реймсом впоследствии возник скит.
Перед Пасхой 1928 г. митрополит Евлогий получил из г. Тура письмо от эмигрантов с просьбой прислать к празднику священника.
«…Я направил о.Афанасия (Богословского Института), талантливого, толкового иеромонаха…Он быстро освоился и представил мне доклад. Русская колония в Туре и Анжере малая (всего человек двести), бедная. Но желание создать общими силами церковное объединение было искреннее. О. Афанасий съездил на завод в Saint Pierre de Corps (предместье Тура), переговорил с заводской администрацией и получил барак с комнатой для священника. Так было положено основание прихода в Туре». (из воспоминаний)
Накануне поездки в Тур о.Афанасий писал валаамскому духовнику: «…Туда ждут меня с радостью, и я думаю об этом с радостью создать там домашний уголок, как бывало среди русских по-семейному… предложил им устроить «духовный вечер»…я сказал бы слово, они спели бы и попили бы чайку в складчину. Так мне хочется обогреться душевно и духовно, чтобы не чувствовать холода эмигрантской разобщенности».
И потом, по возвращении из Тура, – «Мы были очень довольны друг другом, и трудно было расстаться».
В Париже духовником о. Афанасия стал епископ Вениамин, но мнение валаамского о. Ефрема по-прежнему оставалось для него едва ли не самым главным. «Здесь я ни с кем не откровенен» – надо понимать: откровенен лишь с Вами. Из Парижа на Валаам один за другим следовали вопросы. Дозволено ли брать уроки английского у знакомой англичанки 35-ти лет? Стоит ли ехать на съезд студентов? Как вести себя в Париже?
О. Ефрем отвечал без промедления: совершать ежедневно по 300 земных поклонов, не идти на приход, отказываться от назначения...
Из-за занятости о. Афанасию не всегда удавалось вместе со всеми сдать экзамены и приходилось переносить их на летнее или осеннее время. Роль батюшек, которую приходилось исполнять студентам, приносила свои проблемы – институт не имел священнических облачений, а приходские священники неохотно одалживали свои или вовсе отказывали, видя в молодых богословах конкурентов. Выход из положения нашел о. Афанасий, обратившись на Валаам с просьбой прислать для института комплект облачений для богослужений .
Однако увлеченность о. Афанасия мирскими делами вызывала беспокойство о. Ефрема, он боялся, как бы они не увели его воспитанника с монашеского пути. А тот в ответных письмах успокаивал духовника:
«…Лично я помню Ваш наказ не идти на приход и потому помогаю им только между прочим. Хотя и это требует времени… Из области богословской науки я по-прежнему занимаюсь больше Догматом Искупления. На днях читал об этом доклад в нашем соборе Сергия Радонежского... А в следующую пятницу читаю его в сестричестве при церкви на Rue Daru (митрополичья) в помещении самого Владыки, с Его благословения, по приглашению руководителя сестричества протоиерея Спасского. Помолитесь, дорогой старец, чтобы благодать Божия осенила это мое выступление…»

О.Ефрем волновался не напрасно. Студенты Академии, как называли они свой институт, совмещали учебу и обязанности священников, а некоторые, подобно о.Афанасию, несли и монашеское послушание. Впоследствии митрополит Евлогий особо выделит роль студентов Богословского института в церковной жизни эмиграции:
«Некоторые из воспитанников еще студентами приняли монашество и стали прекрасными монахами-миссионерами, монахами - пастырями, подвизающимися в миру, попадая иногда прямо из Института в какой-нибудь приход в отдаленном захолустном углу нашего эмигрантского рассеяния. Трудная миссия… Куда труднее, чем наша когда-то! …Монахи нашего Института нередко вынуждены начинать свое служение среди прихожан, на которых беды и скорби эмигрантского существования оставили тяжелый след… Одиноко несут свой подвиг наши монахи. Спасает их возраст (в большинстве не моложе 35 лет) и глубокая, горячая преданность родной Церкви. Они лучшие представители духовенства в моей епархии. С радостью могу сказать: они украшение Русской церкви в изгнании»
…Опасность того, что мирские заботы в деятельности возьмут верх и он нарушит заветы валаамского старца, становилась для воспитанника о. Ефрема все более вероятной.
Около сотни эмигрантов, живших в Лейпциге, образовали отдельный приход. Там был знаменитый храм-памятник, построенный еще в 1913 г. Под его сводами покоилось несколько тысяч русских воинов, погибших в войне с Наполеоном. Содержать приход предполагалось на средства, вырученные от посещений туристов. Митрополит Евлогий освятил храм после ремонта и стал искать священника.
«…И вот он предложил мне, не пожелаю ли я. Но тотчас же добавил, что ему не хотелось бы отпускать меня из Академии. Я тоже, памятуя Ваш наказ, не изъявил желания…Там очень трудный и ответственный пост…»

…Спустя десять лет после несостоявшегося назначения о. Афанасия об этом же приходе зайдет речь в письме на Валаам о. Мануила (Есенского), настоятеля лейпцигского храма:
«Мой приход очень большой – 22 тысячи павших воина в Лейпцигской битве (с Наполеоном). Они меня утешают, когда живые братья меня забывают ! Живых в нашем приходе около 30 человек... Немцы мирно нас довоевывают в молодом поколении, которое не только славянского языка не знает, но русский ломает. Вот, чтобы воспрепятствовать протестантизации наших детей, я сейчас обращаю внимание на службу с немецким языком» .
В другой раз о. Афанасий чуть не отправился за океан. Две тысячи казаков-беженцев переселялись в Южную Америку и просили у митрополита священника. Ему опять пришлось поволноваться: «Беда, если назначат меня» . К счастью, для этого дальнего путешествия вскоре нашелся подходящий, по мнению владыки, человек – бывший помощник о.Афанасия некий о.Михей, «фантазер с авантюристическими наклонностями», добравшийся со своими спутниками до Рио-де-Жанейро и оказавшийся потом «в какой-то неясной юрисдикции» (характеристика митрополита Евлогия)…

В то время как в келье Сергиевского подворья о. Афанасий ожидал наставлений валаамского духовника, на Валааме с не меньшим интересом читали письма из Парижа. Монастырское руководство, безусловно, знало о том, что происходило в русской церковной диаспоре, монастырь вовсе не находился в изоляции: на Валаам поступали эмигрантские газеты, монастырь вел переписку с представителями зарубежного духовенства, в том числе принадлежавшими к разным церковным организациям, некоторые из них бывали в монастыре.
И все-таки парижские письма о. Афанасия имели для монастыря значения особое – во-первых, потому, что их автор был и ощущал себя валаамским воспитанником, во-вторых, Париж, где находилась резиденция митрополита Евлогия, был тогда центром церковной жизни русской эмиграции. О. Афанасий, понимая, что его сведения могут быть полезны, старался писать как можно полнее; он посылал на Валаам вырезки из газет (например, о взглядах Сталина на роль церкви), выписки из протоколов духовных собраний. Он особо останавливался на мнениях зарубежных иерархов и богословов по тем или иным вопросам церковной политики, в его изложении они принимали форму разъяснений, предостережений или даже готовых рекомендаций к действию.
Содержание писем о. Афанасия, таким образом, очень скоро вышло за рамки частной переписки. Немаловажно, что о. Ефрем, которому эти письма были адресованы, являлся духовником валаамской общины и в этом качестве входил (наряду с настоятелем о. Павлином и экономом о. Харитоном) в известный валаамский «триумвират», определявший курс Валаамской обители. Новости из Парижа тотчас передавались настоятелю (о. Афанасий, от себя, напоминал: «Поделитесь сведениями с игуменом...»), наиболее важные перепечатывались и после внимательного изучения оседали в бумагах настоятеля.
Интерес монастырской администрации к церковной жизни за рубежом вполне понятен. Во французской столице решались вопросы, имевшие важные последствия для русского православия. У русской церковной диаспоры и у валаамской общины были схожие проблемы. Это разрыв или ослабление связей с Московской Патриархией, организационные сложности, внутренние разногласия и многие другие. Обстановка, в которой митрополит Евлогий управлял зарубежными приходами, была очень не простой. Значительная часть русских епископов-эмигрантов во главе с авторитетным деятелем Русской церкви митрополитом Антонием (Храповицким) обосновалась в Сербии, в Сремских Карловцах. Карловацкая группа духовенства («карловчане») сохраняла приверженность монархии. В свою очередь митрополит Евлогий призвал свою паству не превращать «церковь в арену столкновений политических страстей» . Однако предотвратить раскол в русской церкви за границей ему не удалось. Разобщение, возникшее между сторонниками митрополита Евлогия и карловацкими епископами еще в самом начале эмиграции, переросло в конфликт, который с годами обострялся.
Московский патриарх Тихон еще в 1922 г. осудил деятельность Карловацкого Синода за ее политический характер и издал указ об упразднении Высшего Церковного Управления в Сремских Карловцах . Этим же указом он передал митрополиту Евлогию права на управление русскими приходами за границей.

Вся эмиграция следила за противостоянием митрополитов. В одном из писем о. Афанасия идет речь о последствиях того патриаршего указа:
«…Этому ни один епископ кроме митрополита Евлогия и епископа Вениамина не подчинились, хотя на словах как будто признали, и заменили лишь название "Архиерейский собор" на место старого. Но власти своей не передали митрополиту Евлогию, как требовалось указом, ни на минуту. Тогда Е. Вениамин пошел против всех и убеждал М. Евлогия порвать со всеми архиереями и исполнить всецело указ Патриарха Тихона, приняв на себя одного всю полноту власти за границей. Но М. Евлогий... по доброте своей уступил и признал Архиерейский Собор, но не как власть над собой, но как власть наряду с собой»
Впоследствии митрополит Евлогий оценит этот свой шаг, вызванный стремлением сохранить церковный мир и дружбу с «собратьями-архиереями, закинутыми в эмиграцию», как ошибку, ставшую причиной дальнейших нестроений в зарубежной церкви .
В декабре 1926 г. о. Афанасий сообщил о состоявшемся съезде духовенства, подчиненного митрополиту Евлогию:
«…Вы наверное знаете из газет. Но я Вам сообщу то, что в газетах не помещается. Я участвовал на нем официально и подписал общую резолюцию о каноническом положении Западно-Европейского духовенства. Конечно, эта резолюция поддерживает правость образа действия М. Евлогия, защищая его права на независимые от Карловацкого Собора канонические положения. Настроение съезда было твердое... Все желают сохранения мира и удручены происходящими разногласиями. Но все же каноническую чистоту правды они ставят выше интересов мира. Его надо добиваться, но на канонической почве, не нарушая канонического принципа зависимости от Московской Церкви (Тихоновцев), т.е. самостоятельности за границей М. Евлогия... Для сохранения мира митрополитом Евлогием послано очень серьезное и важное предложение Митрополиту Антонию...»

Разрыва с карловчанами все же избежать не удалось. К 1926 году за рубежом фактически образовалось два церковных управления, два епархиальных архиерея, два епархиальных съезда (В заметке «Итоги "Примирения"», опубликованных в «Парижских новостях» 2.06.1934 говорилось о «ненормальности церковной жизни западно-европейской епархии»)
Валаамское главенство интересовалось разными вопросами, и в первую очередь теми, что приняли острый характер на Валааме: Как смотрят в Париже на проблему стиля? Насколько каноничен и допустим новый григорианский календарь? Что говорят о нем зарубежные иерархи?
Епископ Вениамин, сообщал о. Афанасий, даже на своих лекциях убеждает студентов в допустимости и каноничности нового стиля. А однажды, рассказывал он, и вовсе произошла бурная сцена. За чашкой чая у епископа зашла речь о валаамском расколе, и тут о. Вениамин «…заявил, что Валаамским монахам нужно было бы подчиниться всем церковным властям... Владыка буквально разразился против старостильников, считая их буквоедами, вроде наших раскольников, что они думают только о внешнем вместо совершенствования внутреннего, что это видно и из писем к нему например о. Иосафа и о. Иувиана, тогда как наоборот тон писем к нему «новостильников» ему очень по душе… Вообще о стиле он держится того мнения, что, хотя не грешно принять новый стиль, но главное в этом: не создавать, избежать разделения и поступиться стилем (новым ли, старым ли). По-видимому, если бы прошлым летом ему разрешили приехать на Валаам, то он стал бы убеждать старостильников к примирению…» (Это письмо о. Афанасия, перепечатанное и заверенное в копии монастырским архивариусом, находилось среди документов настоятеля)
В Париже раскол среди православных был вызван не тем, когда отмечать тот или иной праздник, а в первую очередь политическими пристрастиями (или отсутствием таковых). Издалека валаамская ситуация не казалась столь драматичной, а однажды стала поводом для такой шутки: епископ Вениамин на лекции предложил своим студентам «эксперимент» – понаблюдать, как будут ладить между собой в институте два монаха – старостильник о. Георгий и новостильник о. Афанасий, и сам тут же весело рассмеялся .
Но о. Афанасий переживал валаамские события глубоко и всерьез, он был свидетелем того, как начинался раскол в монастыре и как многие уважаемые им люди оказывались по разную сторону баррикад. – «…Чувствую, что живу общею с Вами жизнью, одними интересами, и все, что имею и переживаю, считаю общим с Вами достоянием».
Пытаясь решить для себя, кто прав, кто виноват, он обращается к книгам:
«Все больше проникаюсь необходимостью бережного и острожного отношения к современным разногласиям. Каждый должен, по моему мнению, поступать в меру своего разума и не осуждать другого, хотя бы и расходился с ним мнениях... Изучая историю церкви... особенно для своего сочинения о расколах и ересях, я вижу, что они зарождались всегда с маленького, а потом, к первоначальным причинам разногласия присоединялись все новые и новые, как ком снегу. Так, по-видимому, случилось уже и с Вашими раскольниками»

Речь идет о схожести позиций валаамских старостильников и карловацкого духовенства. О том же – в другом письме о. Ефрему, где говорится, что у карловчан «…психология одинаковая с Вашими старостильниками, которые всех судят направо и налево …Избави, Боже, нас от этаких судей».
Стараясь примирить два лагеря, о. Афанасий и сам вмешался в валаамский конфликт. В письме (1927 г.) упоминается о неудавшейся поездке на Валаам студентов института во главе с епископом Вениамином, которые должны были выехать в монастырь «на практическую почву». Судя по всему, поездке помешали валаамские старостильники:
«Я считаю очень важным, что была сделана попытка к сближению. Если она не удалась, то вина падает на старостильников, и теперь прояснились горизонты. Очевидно, образовавшуюся пропасть заполнить уже невозможно. Надо устраивать жизнь отдельно друг от друга…»

Все происшедшее, надо сказать, сильно рассердило митрополита:
«Старостильники… вызвали гнев на себя Владыки Евлогия… Он… высказывает недовольство их тактикой вообще и в частности по отношению к нашей поездке… Важно еще то, что перед Владыкой выяснилось теперь истинное лицо старостильников как изуверов. Он и они духовно совершенно чужды друг другу. Я думаю, что наступит момент, когда эта пропасть между ними выявится и нити связи порвутся…»

Что же касается участия в этой истории о. Афанасия, то именно он убеждал епископа «в важности и необходимости поездки на Валаам» (в то время как епископ Вениамин больше склонялся к тому, чтобы посвятить лето нуждающимся в помощи беженцам), и его активность не осталась незамеченной:
«Владыка Евлогий особенно хорош теперь ко мне, считая меня несправедливо обиженным за то, что я пытался внести примиряющее начало» .

Другое – валаамский духовник. Трудно сказать, что однажды явилось причиной недовольства о. Ефрема, но ответное письмо из Парижа говорит само за себя. Это был день первой проповеди о. Афанасия, которую он готовил под руководством профессора гомилетики и теперь должен был читать в церкви Подворья. – «…Получил Ваше письмо и очень расстроился… как же я дерзаю проповедовать, поучать других, будучи сам столь неразумен, и так горько стало мне, что, ожидая момента проповеди в алтаре, я расплакался и едва мог успокоиться к началу проповеди...»
Студент-богослов, эмигрантский батюшка, приближенный митрополита, посвященный в тонкости церковной политики, – конечно, ему не уйти было от собственных оценок и мнений, от того, что обычно считается непозволительным для простого монаха.
«…Я нарушил обет послушания... стал выставлять какие-то свои соображения… впал в высокоумие, дерзнув судить о том, что не подлежит моему ведению… выношу приговор, и притом строгий и несправедливый…»

Но вместе со словами раскаяния есть здесь и едва уловимые нотки досады: «…Сам чувствовал эти уклонения от прямого монашеского пути и писал все же только поверяя Вам как старцу движения души…» И, наконец, строки, предназначенные скорее самому себе, чем духовнику: «Лучше воздержаться совсем от суждения... Ведь монах, живущий в монастыре, не только не отвечает за церковную политику, но ему не дано и судить о ней. Надо спасать свою душу, а для сего – быть послушным во всем, без своего мнения…»
Из этого же письма о. Афанасия можно понять, какую позицию и какую линию поведения (в Париже и где бы то ни было) он считал для себя единственно приемлемой, хотя порой и сомневался в собственной твердости: «…Это лишний раз подтверждает мою неспособность находить средний "царский" путь, хотя я и думал, что способен на это».

...А проповедь в тот день получилась удачной. Волнение, вызванное письмом с Валаама, придало словам о. Афанасия такую задушевность и проникновенность, что это отметили как главную заслугу начинающего проповедника: «Так промыслительно устраивает Господь все на благо, даже наши недостатки, отчего, впрочем, вина с нас не слагается…»

Однажды о. Афанасий доверил валаамцам содержание откровенной беседы, состоявшейся у него с епископом Вениамином. В самом начале разговора о. Афанасий предупредил епископа о том, что «связан всею душою с Валаамом» и просил его…уделить и часть его души «оторванным от всего мира страдающим отцам». Владыка ответил на это «полной готовностью и разрешил писать на Валаам обо всем». Разговор же касался разрыва между митрополитом Евлогием и карловацкими епископами и путей его преодоления. Важность этой информации для валаамцев, по словам о. Афанасия, состояла в том, что для монастыря соображения епископа Вениамина интересны потому, что они – «приложимы и к Вашему положению». Итак, епископ сообщил о. Афанасию о получении секретного письма от митрополита Сергия, Заместителя Патриаршего Местоблюстителя, в котором тот призывал обе части к единению, а если оно невозможно, то благословлял на самостоятельное существование. Мнение епископа таково:
«Всегда сохранять сколь возможно status quo – существующее положение, ибо церковный организм болезненно переживает всякую ломку... Лучше уступить, чем затевать борьбу... В нынешнем положении эмиграции погоня за чистотой канонического принципа, разделяющая всю иерархию на два лагеря, принесет церкви только вред… Спор не кончится, если произойдет и разрыв… мира не будет и при том, как бы « законном» разделении, которое заранее санкционируется местоблюстителем (Эта санкция – не идеальная норма, каковой почитается примирение)... Поэтому надо всеми мерами добиваться этого примирения, а не хвататься прямо за закономерность разрыва – не скрываться за формальностью, избегая всей тяжести нравственной борьбы за мир…»
От себя же о. Афанасий добавил: «Как все это применимо к вашему положению, Вы сами видите, ибо мнение Владыки, что оно – аналогично Вашему, и кратко я формулировал бы это так: «Худой мир лучше доброй ссоры».

Ко времени этого письма Валаамский монастырь уже девять лет являлся учреждением Финляндской автономной церкви. Главенство монастыря и часть монахов приняли финляндское гражданство, большая часть общины служила по новому стилю. Однако брожения старостильников не прекращались, и это осложняло отношения монастыря с церковными и государственными властями Финляндии. В такой обстановке мнение парижского епископа, призывавшего к худому миру, возможно, помогло кому-то на Валааме победить в себе последние сомнения…
Положению православия в Финляндии о. Афанасий уделяет особое место. В одном из писем («в ответ на запрос Высокочтимого батюшки Харитона...») он излагает мнение Н. Н. Глубоковского, профессора-богослова, который советовал «держаться в Финляндии примирительной тактики» и считал, что «такую примиряющую роль могут сыграть монастыри» .
Финляндская церковь находилась в юрисдикции Константинополя. Но так как она не получала на это одобрение Московской Патриархии, то подчиненные ей высшие российские иерархи в Европе не спешили признавать ее права на самостоятельное существование. Так, митрополит Литовский Елевферий определял положение финляндского православия как «все-таки пока самочинное». По его словам, и Валаамская обитель была «приобщена к тому же самочинию». А это, безусловно, очень тревожило монахов.
Парижские же церковные круги, обнадеживал валаамцев о. Афанасий, считают, что Финляндская церковь имеет право «опереться на Константинопольского Патриарха», и, по их мнению, митрополит Сергий «должен будет согласиться легализовать отделение Финляндской церкви».
И вот, наконец, письмо о. Афанасия, где речь идет о том, что «…митрополит Евлогий признает особые права за Константинопольской Патриархией (ей только одной принадлежащие) на окормление епархий, отрезанных от своей автокефалии. В таковом положении митрополит Евлогий рассматривает теперь и себя, то есть на одинаковом положении с Финляндской церковью и другими лимитрофами (Эстония, к примеру)…»
За этим внешне спокойным известием стояли церковно-политические события, ставшие на много лет вперед и темой самых ожесточенных споров, и поводом для взаимных упреков, и причиной новых разделений в Русской православной церкви.
В 1927 г. высшая церковная власть в Москве выпустила «Послание к пастырям и пастве», известное также как «Декларация митрополита Сергия». От зарубежного духовенства требовалось дать подписку о лояльности советской власти. Не давшие или нарушившие ее исключались из клира Московской Патриархии .
Эмиграция бурлила. Газеты были полны самых полярных мнений. «Новым тяжким испытанием» назвал много лет спустя митрополит Евлогий требования, высказанные в документе. По его словам, настроение его паствы отражали тогда два противоположных мнения – против соглашения с митрополитом Сергием и за него: «Опять всколыхнулись и забушевали... успокоившиеся было политические страсти».
Из письма на Валаам протоиерея С. Солодовникова:
« …Что касается митрополита Сергия, то его здесь считают мучеником, пленником, подвижником, но идти за ним нельзя, так как он признал советскую богоборческую власть и отдал приказ молиться за нее... Говорят, Сергий с большевиками работает. Да, он под рабством большевиков, как и вся Россия. Но он отстаивает русскую православную церковь и ни в чем не сделал никаких отступлений, сохраняет храмы по возможности. Иначе действовать под властью большевиков нельзя, как живет и действует митрополит Сергий» .
Другое письмо принадлежит Н. Недошивиной, дочери одного из евлогианских священников, и адресовано о. Афанасию:
« …Слушать, как вместо былого "благочестивейшего", а ныне "державы Российской" будут поминать Зиновьева или Калинина – мы не хотим. Слушать проповедей на тему, что неудачи советской власти есть наши неудачи – мы не будем. И те пастыри, как бы высоко они не стояли, которые заявят о своей лояльности советской власти, – останутся без паствы...»
Но есть в письме и такая фраза: «Не нам, однако, сидящим в спокойном и свободном месте, судить. Не нам судить сидящих в России...» .
Благодаря своему парижскому корреспонденту, валаамское главенство находилось в курсе всех последних событий. О. Афанасий высылал выписки из протоколов Епархиального собрания:
«…Как видите, они только что клялись в своей верности Тихоновской церкви, а теперь отступили от своих обетов. Значит, их политическая ненависть сильнее голоса послушания...»
; газетные статьи церковного историка А. Карташова со своими комментариями: «…Раньше он порицал Финляндскую церковь за то, что она искала опереться в своем каноническом существовании на Константинопольскую церковь, теперь же Карташов скрепя сердце должен идти той же дорогой... Раньше обвинял карловчан за то, что они опирались в самостоятельной позиции на право Патриарха, данное отколовшимся частям от Патриархии, а теперь спешит занять ту же позицию, лишь бы оправдать свой незаконный отрыв от Патриархии во имя непобежденной в себе, антихристианской ненависти к большевикам...»
Собственное же отношение о. Афанасия к происходящим событиям и к митрополиту Сергию – в следующих словах:
«…Его осудить никто не может, ибо он ни канонов, ни догматов не нарушает... И самое соглашение его с советской властью нельзя считать политикой – он лишь буквально выполняет евангельское требование о воздаянии кесарю кесарева. Тогда нужно и эту евангельскую заповедь назвать политикой. А кесарю надо воздавать почести, конечно, по-царски. Если пели многолетие монархической власти, то надо его петь и советской власти. Иначе тебе никто не поверит, что ты не следуешь за своими политическими симпатиями – иначе ты действуешь по своим страстям, а не по евангелию. Конечно, это не значит, что ты одобряешь все действия этой власти: все действия отдельных носителей ея...»

В окружении о. Афанасия его взгляды, конечно, не остались незамеченными. Увы, он был в меньшинстве и сейчас испытывал на себе все печальные знаки непонимания и выросшего отчуждения:
«Мне приходится убеждаться, что им неприятна моя позиция. Значит, и в Париже я буду как белая ворона… многие очень остро настроены против митрополита Сергия. Поэтому долго оставаться в Париже мне нельзя…»

К положению белой вороны ведут и новые обстоятельства – у митрополита Евлогия назревал конфликт с Москвой.
Не желавший рвать связи с Московской Патриархией, митрополит Евлогий решил выполнить требования декларации, но не безусловно. «Мне хотелось, не подчиняясь советской власти и оставаясь самостоятельным, найти какую-нибудь линию поведения, чтобы с Москвой не рвать», – вспоминал он впоследствии. Вместо слова «лояльность» митрополит предложил другую формулировку – не превращать церковный амвон в политическую трибуну. (Из письма митрополита Сергия к митрополиту Евлогию от 28.10.1930 г. : «Вы находили только неудачным термин "лойяльность", который в эмигрантской среде может породить недоразумение и отпугнет многих...(...) ...Так как при этом речи о принятии советского гражданства не было, то ясно, что слово "лойяльность" употреблялось не в узко специальном смысле (приложимом только к гражданам), а в смысле широком, так сказать, минимальном: в смысле гарантии от выступлений...»)
Москва формулировку приняла, и из Парижа в Москву были отправлены списки лиц, подписавшихся под этим обязательством. Такие подписи отказались дать лишь несколько настоятелей евлогианских приходов, которые впоследствии перешли к карловчанам.
Вероятно, нижеследующий документ, переписанный о. Афанасием и отправленный им на Валаам, представляет собой обращение митрополита Евлогия к своему духовенству, в котором он указывает, как следует себя вести в новых обстоятельствах:
«Конечно, подписки в своей лояльности к Советской власти мы дать не можем, ибо это требование не церковное, а политическое, мы же дадим обещание не мешать церковь в политику. В этом смысле разъясните и прихожанам положение Церковных дел. Невмешательство Церкви в политику – вот наш лозунг, вот завет св. Патриарха Тихона, которого мы держались всегда и которому будем следовать до конца. И это мы, то есть епископы и священники должны заявить М. Сергию, чтобы не мешать ему в великом деле организации Управления Русскою Церковью. Мы всячески должны стремиться сохранить единство с Матерью Церковью. И если наше заявление о невмешательстве Церкви в политику удовлетворит М. Сергия, мы будем счастливы и впредь служить ей. Если же не удовлетворит, то пусть он сам благословит нам иную форму жизни, а не мы своею волею оторвемся от Родной Церкви. Тяжело жить без Родины, а если еще оторваться от родной Церкви, то станет уже невыносимо. Да не будет сего. Старайтесь всячески успокоить паству и уверить, что мы ничему и никогда не изменим и с церковного пути не сойдем».
Но несмотря на то, что митрополит Евлогий пока сохранил связь с Московской Патриархией, связь эта, по его собственным словам, стала непрочная, слабая, вот-вот готовая порваться .
На самом деле до окончательного разрыва с Москвой было еще три года, но он уже обозначился и ощущался всеми, кто был близок к митрополиту. Из письма о. Афанасия от 12. 09. 27:
«Разрыв еще не произошел... Разрыв с Москвой произойдет все равно... Церковный вопрос не может разрешиться иначе как только отделением от Церкви Патриаршей...»


Он еще как будто медлит с решением, хотя линия собственного поведения для него уже ясна: «…Подожду, когда лучше созреет мое личное убеждение… Буду потихоньку проводить свою позицию»; пытается себя успокоить, сообщая о. Ефрему, что на самом деле это «…газеты стараются раздуть оппозицию к Митрополиту Сергию. Но Владыка Евлогий старается сохранить с ним дружескую связь…»
И тут же ставя перед духовником вопрос: если разрыв «…произойдет в неканонической форме, то следует ли мне остаться верным Патриаршей церкви?» – сам же на него и отвечает – отделиться в составе евлогианского клира от Московской церкви для него, о. Афанасия, – «совершенно невозможно».
Он прекрасно представлял последствия своего шага – институт, вероятно, придется оставить... Так приходит мысль о Валааме – «...И если вследствие этого мне придется расстаться с институтом, то могу ли я вновь быть принятым в Вашу Св. Обитель?»
В последующих письмах о. Афанасий сообщает, что думает о возвращении в монастырь самым серьезным образом. Ему, конечно, жаль бросать учебу, и в одном из писем мелькает мысль списаться с Россией и продолжить учебу в Москве. Но в конце концов он останавливается на монастыре:
«Гораздо важнее богословие созерцательное (монашеское), чем рассудочное (школьное)».

Теперь главная тема его писем – возвращение. Он собирается на Валаам не один, а со своим парижским знакомым о. Леонидом, которого характеризует как человека большой воли и твердого характера. К тому же он «старой закваски», значит, «будет держаться всецело направления игумена», – приписывает о. Афанасий, хорошо зная валаамскую обстановку. Оба они были готовы к любой деятельности в монастыре, обещая «с удовольствием работать наравне с другими».
О. Афанасия, однако, беспокоит то, что главенство монастыря наверняка строит планы на его счет. Устав от парижских распрей, он заранее пытается оговорить с о. Ефремом свое неучастие в политике:
«Я желал бы совсем уклониться от церковно-общественного служения... Я не имею для этого достаточно устойчивого характера, и нет во мне определенности, а в Финляндии церковная почва очень скользкая. Я мог бы лишь принять участие в разработке церковных вопросов в чисто православном духе...»

Оставалось получить разрешение митрополита Евлогия на оставление службы в Гарган-Ливри. Парижский духовник о. Афанасия епископ Вениамин и о. Ефрем свое благословение дали. О. Афанасий поехал на беседу с митрополитом. И тут – «…вопрос о возвращении в монастырь принял неожиданно острый характер», настолько острый, что о. Афанасий сразу же после беседы с Владыкой отправил на Валаам «Запись Разговора с Митр. Евлогием».
Прошу простить меня, Владыка святый, что должен огорчить Вас своею просьбой об освобождении меня от служения в Гарганах, – войдя и сделав земной поклон, начал о. Афанасий. – Вы знаете, Владыка, мою увлекающуюся натуру, и это было одно из увлечений.
Я с этим совсем не согласен, – резко сказал митрополит.
И я до сего времени смотрел иначе, но мой старец Владыка Вениамин все время писал мне, что мне не место в Гарганах и чтобы я просился освободиться оттуда.
Ах, это вот чье влияние, – рассердился Владыка. – Он сбил Вас с толку. До сих пор все было хорошо, Вы сидели и работали, а тут вдруг заявляете, что не можете. Почему это? Что за странные взгляды. Монахи будто не должны заниматься пастырством…
Митрополит стал говорить о миссионерах-пастырях, которые вынуждены входить в мир, со всеми его грехами и страстями.
Что же, значит, и на приходах монахи не могут быть?.. – продолжал он. – А как же тогда мы, епископы, сколько через нас проходит всякой житейской мути. Что же, мы все должны бросить и уйти от народа, оставить его на произвол судьбы? Это чистый монашеский эгоизм… Спасаться самим – а там будь что будет – это очень удобно и легко. Сидеть где-нибудь на Валааме, конечно, легче спастись, нет, вот Вы попробуйте в миру – это будет куда труднее. А то кричат, не мешайте нам молиться по шесть–семь часов в церкви. А, придя из церкви, как мне говорили про одного валаамского монаха, он ругался четырехэтажными словами на кого-то, кто открыл у него окна, боясь простудиться...
Он опять вспомнил о епископе Вениамине:
…Сам качается из стороны в сторону…Совсем не по-монашески, что он сбивает Вас с толку, вместо того, чтобы написать мне. Так и сообщите ему, что он должен говорить со мною… Удивляюсь, как Вы не понимаете, боитесь загрязнить от соприкосновения с миром свои белоснежные монашеские ризы…
Владыка все больше раздражался и наконец почти выкрикнул:
Нет, нет благословения на Ваш уход…
Изложив беседу с митрополитом с протокольной точностью, о. Афанасий не мог сдержать своего изумления:
«Владыка Евлогий постепенно позабыл, что такое монашество…»,
и даже возмущения:
«…выставляет против монастырей те все известные элементарные обвинения и возражения, кои свойственны лишь людям мира сего…»
Некоторое время спустя о. Афанасий попытался смягчить перед валаамцами впечатление от высказываний митрополита, объясняя их чисто человеческими причинами – в тот день, мол, у него вообще было дурное настроение, а кроме того, настоятельница обители, обиженная уходом о. Афанасия, «восстановила» на него митрополита. Но причина конфликта заключалась, конечно, в другом, и о. Афанасий полностью отдавал себе в этом отчет:
«Я надеюсь, что меня отпустят в конце концов к Вам, но все же это произойдет болезненно, ибо Владыка Евлогий очень нуждается в иереях, а тут я затрагиваю и еще самую больную сторону монашества, своим уходом, осуждая тактику Митрополита назначать монахов на приходы. По этому вопросу теперь у нас завязались жаркие разговоры. Я и некоторые другие не признаем иеромонахов на приходах за монахов, а считаем как целибатных. Это есть уход с прямого монашеского пути. Но есть и защитники сего пути. Для примера прилагаю письмо моего друга Иоанна Шаховского…» (Похожее отношение к приходской деятельности высказывал настоятель парижского прихода игумен Стефан, посетивший Валаам в 1938 г.: «Пастырская деятельность сама по себе может быть интересной и исполненной высокого духовного удовлетворения вне зависимости от какой бы то ни было обстановки, но для монаха эта деятельность не может заполнять всей его жизни, так как есть такая сторона в жизни священноинока, живущего в миру, для которой последний является тормозом, если не сказать, отравой… В настоящее время, слава Богу, у меня есть большой просвет, блеснувший мне, убогому "мирскому иноку" с Валаама…»; «…Посещение Валаама было для меня как светлое радостное и счастливое видение, озарившее меня и подкрепившее меня в пастырской приходской деятельности. Но вместе с тем эта последняя после посещения мною Валаама, быв и прежде с большим трудом преодолеваема, потеряла для меня малейший интерес и притягательность, и я всецело и непреодолимо устремлен теперь в монастырь…» – (из писем на Валаам о. Иоанну от 12. 12. 1938 г. и Н. А. Попову от 15.12.1938 г.)

Митрополит Евлогий, конечно, не забыл, что такое монашество. «Аскетическое монашество – цвет и украшение Церкви, показатель ее жизненности. По нему можно судить о состоянии Церкви…» – писал он в своих воспоминаниях. Но вся реальность эмигрантского существования опровергала надежду на возможность осуществить монашеский подвиг в привычном для русского православия духе. «…Поначалу я полагал, – продолжал митрополит, – что эмиграция – почва весьма для монашества благоприятная: люди, претерпевшие жизненное крушение, склонны к отрешенности от мирских привязанностей... Беспочвенность эмигрантского существования создавала психологию отрешенности, но в ней не чувствовалось твердого основания, готовности на сознательный подвиг... Разочарованный в своих ожиданиях, я решил принять монашество в эмиграции в форме "монашества в миру", осуществляющего "социальное христианство", миссионерское по своей цели...» .
Таким образом, резкость митрополита в его разговоре-полемике с о. Афанасием вполне понятна, ведь ради монастыря его оставлял сейчас один из самых верных ему людей. Впрочем, скоро состоялась их новая встреча. Владыка на этот раз был настроен миролюбиво. Он сказал о. Афанасию, что «вполне сочувствует» его положению, «не считая его нормальным», а потом прибавил, что и ему самому «…по нужде приходится жить совсем не так, как в прежние времена жили архипастыри».
О. Афанасий просил у митрополита прощения за причиненное огорчение, и пообещал, что без его благословения предпринимать ничего не будет . Мир был восстановлен, но неразрешенные сомнения вновь заставили о. Афанасия взяться за письмо о. Ефрему:
«Чья власть над послушником выше – епископа или старца? Прошу Вашего компетентного заключения…»

Решения же своего о монастыре он, похоже, не изменил. «Я чувствую мир и покой в сердце и радость, что вопрос о Валааме поставлен, и по Вашим молитвам жду его благоприятного разрешения...» – писал о. Афанасий в последнем из известных нам писем . Оно достигло Валаама незадолго до того, как произошел разрыв, которого он страшился и ждал.

10 июня 1930 г. митрополит Сергий и Синод приняли постановление об отстранении митрополита Евлогия от управления русскими приходами в Западной Европе. Тогда парижское Епархиальное Собрание и Совет заявили о разрыве административно-канонических отношений с Московской Патриархией. Поводом к увольнению митрополита послужила его совместная молитва в Лондоне с Архиепископом Кентерберийским, посвященная «страждущей Русской церкви». Митрополит Евлогий объяснял позднее, что не мог остаться безучастным свидетелем того, как «...за нас будет молиться вся Англия». Узнав о постановлении, он просил Московский Синод отменить его как «мотивированное политическими обвинениями» и возводящее на него «несуществующую вину» .
В ответ митрополит Сергий 28 октября 1930 г. направил в Париж послание, где писал, в частности, что всем известно «…подлинное настроение лондонских общественных кругов по отношению к Советскому Союзу» и далее: «…Почему же Вы нашли нужным разъезжать и говорить речи по инославным храмам, да еще в Англии и Лондоне… где мысль о вооруженной интервенции наиболее популярна?» В заключение он требовал, чтобы митрополит Евлогий признал ошибкой лондонское выступление, осудил решения парижского Епархиального собрания и Совета и разъяснил своему духовенству и пастве «всю пагубность такого подражания карловацкой группе» . В свою очередь митрополит Евлогий обратился к Вселенскому патриарху и в феврале 1931 г. перешел в юрисдикцию Константинополя, оговорив свой шаг как «временное и чисто административное нарушение контактов» с Московской Патриархией. Вслед за этим Московский Синод объявил об упразднении Парижского Епархиального Управления и о запрещении в священнослужении митрополита Евлогия .
В связи с этими событиями митрополит Сергий писал Вселенскому патриарху о положении зарубежных православных: «Часть бывшей паствы митрополита Евлогия, наиболее чувствительная к канонической правде, отделилась от него, оставшись в ведении Московской Патриархии. Вероятно, есть перешедшие к карловацкой группе, даже в унию или совсем порвавшие с верой...» (письмо митрополита Сергия от 15.10.1931 г.).
Из письма на Валаам протоиерея С. Солодовникова:
«…Я думал, что православие за границей сохранится, а тут полная неразбериха. Антоний, карловцы… Ссоры, споры. Ужасно... И вот теперь в Париже и Берлине три церкви: Антониевская, Евлогианская, Сергиевская. Какая же из них православная? Тут и разбери. Плохо за границей. Нет мира, нет любви, везде злоба, ненависть, а о России и слышать не хотят! Будто ее не существует. Боже!» .
На парижском Церковном Соборе в марте 1931 г. (в нем участвовали 6 архиереев и около 200 священнослужителей) выяснилось, что только три человека из присутствовавшего на съезде духовенства отказались последовать примеру митрополита Евлогия и заявили, что остаются верными Московской Патриархии. К ним примкнули и 25 мирян. Эту группу возглавил епископ Вениамин, с ним остались два его ученика – иеромонахи Стефан (Светозаров) и Феодор (Текучев) .
(Любопытно, как спустя несколько лет игумен Стефан – по возвращении из Валаамского монастыря и уже в связи с валаамской ситуацией – вспоминал о тех событиях: «До моего знакомства с Валаамом я не только не интересовался вопросом о стиле, но как следует и не знал о нем. Слышал о разногласиях между иноками по этому поводу, но в суть вопроса не вникал… Этот момент в моей жизни очень напомнил мне другой случай… имевший место 8 лет назад, когда я, находясь в непосредственном каноническом ведении Митрополита Евлогия, должен был отвечать на вопрос Митрополита Елевферия, воспринявшего уже в тот момент от Патриаршего Местоблюстителя Блаженнейшего Митрополита Сергия власть Управляющего русскими Патриаршими приходами в Западной Европе, – отвечать на вопрос, считаю ли я для себя обязательным оставаться в единстве с Матерью-Русской церковью. Я ответил: да. Не без волнения и не без страха я решал тогда этот вопрос, так как вопроса этого также не знал, а помочь мне было некому. В канонических правилах по этому поводу я боялся не разобраться и запутаться. Поневоле пришлось обратиться к собственному сознанию и решать вопрос как будто бы я остался один, сам с собой. Да я и действительно был тогда, как уже сказал, один…») (В другом письме игумена Стефана о. Иоанну в Валаамский монастырь от 31.01.1939 г. говорится, что его сомнения относительно участия в монастырских богослужениях разрешили слова митрополита Сергия о том, что сам он «…при смертной нужде скорее бы обратился к новостильникам». О роли карловацкого духовенства в валаамском расколе игумен Стефан писал так: «О так называемых карловчанах говорить не приходится. Это, собственно, прицерковное политическое сообщество, возглавляемое убежавшими из России епископами и др. явно политическими деятелями, именующими себя монархистами и бросившими, однако, своего Монарха-Мученика. Всякая группа людей может ставить себе ту или другую политическую цель и стремиться к ней, но употреблять в качестве достижения ея Христову Церковь – это есть величайший грех и невежество во всяком случае. Некоторые из этих епископов сыграли роковую отрицательную роль в валаамских спорах из-за стиля. Именно эти епископы вовлекли часть валаамской братии в раскол, сперва по отношению к монастырю и Финляндской церкви, а потом и по отношению к Русской церкви… Этот раскол в монастыре поддерживается ими и поныне. Если соблюдаемый карловчанами старый стиль не спас их от запрета, то, следовательно, есть вещи более важные, чем тот или другой стиль…»)

О событиях вокруг вновь открывшегося прихода его церковный староста Петр Шостаковский рассказывал так: «Момент был жуткий – среди всей многосоттысячной эмиграции эти 28 человек оказались единственными русскими, не пожелавшими порвать последнюю пуповину, связывавшую их с родиной: свою принадлежность к русской православной церкви и свою верность ее каноническому главе!»
Бросив вызов большинству эмиграции, «патриархисты» или «большевики-патриархисты», как их теперь называли, остались без приходов и храмов. Ценой огромных усилий (по словам Шостаковского, «под гогот и насмешки врагов», преодолев осуждение знакомых и даже родных) епископу Вениамину и его соратникам удалось в конце концов открыть свой храм – Подворье Трех Святителей, который стал первым патриаршим приходом в зарубежье. Со временем приход начал привлекать все больше сочувствующих, он вырос, окреп и стал играть важную роль в церковной жизни за рубежом .
Из письма на Валаам протоиерея С. Солодовникова: «В Париже образовалась новая церковь – третья – Сергиевская, называется Трехсвятительское подворье Русской Патриаршей Церкви. Во главе ея стоит Еп. Вениамин, который был инспектором в Богословском институте. Человек он очень хороший! Настоящий аскет, молитвенник. Меня они зовут к себе. Я пока не решаюсь...» (После долгих колебаний протоиерей С. Солодовников впоследствии присоединился к карловацкому духовенству)

Здесь – на патриаршем подворье, размещавшемся в подземном гараже, – в подвальной келье, где все говорило о крайней бедности, отца Афанасия увидел 17-летний юноша, будущий митрополит Сурожский Антоний (Блюм), и в первую же их встречу просил его стать своим духовником.

О. Афанасий запомнился ему человеком молчаливым, он не спешил говорить о сокровенном и не любил писать писем…


Валаам
Смоленский скит на Валааме.
по фото 1930-х гг